«В окопе люди не врут ни себе, ни Богу»: Белгородский военный священник о работе на передовой

Белгородская область — регион, где мирная жизнь соседствует с реальностью, заданной особыми условиями. Близость зоны боевых действий накладывает свой отпечаток на повседневность: тревога переплетается с привычными заботами, а ощущение зыбкости границ между фронтом и тылом становится частью коллективного опыта. В этих непростых условиях особую значимость обретают люди, чья миссия — поддерживать дух защитников Отечества и помогать им сохранять внутреннюю опору.

Среди тех, кто несёт слово утешения и надежды в воинские подразделения, — военные священники. Их служение на передовой — это не просто совершение таинств, но и молчаливое присутствие, способное дать бойцам ощущение связи с вечным и неизменным. Они разделяют с военнослужащими тяготы быта, слушают исповеди, отвечают на самые трудные вопросы и напоминают о ценности каждой человеческой жизни.

«Открытому Белгороду» удалось пообщаться с одним из таких священников. Он пожелал сохранить инкогнито, но согласился поделиться размышлениями о том, каково это — быть духовным наставником в условиях, где каждый день испытывает на прочность.

Не творите милостыни вашей пред людьми с тем, чтобы они видели вас

Эти слова Спасителя точно характеризуют мою позицию, поэтому я хотел бы остаться инкогнито. Священников, несущих служение в зоне боевых действий, сегодня много, и их опыт, конечно, гораздо значительнее моего. Но и моя скромная лепта в дело духовного окормления, надеюсь, тоже не будет лишней.

Господь не сподобил меня великих лет — мне почти 40. Родом я из простой семьи военнослужащего, из небольшого городка. До принятия сана получил светское высшее образование — педагогическое. Но душа, как говорится, жаждала иного. Затем была семинария, затем академия, а далее — пастырское служение на приходе.

На чём мир стоит?

Решение стать священником — это не всегда история про «озарение» в одночасье. Чаще это долгий путь. В моей жизни был момент, когда я остро ощутил, что мирская суета — это бег по кругу. Привёл меня ко Христу, как ни странно, случай на грани жизни и смерти близкого человека. Я тогда дал обещание Богу: если всё обойдётся, изменю жизнь. Господь милостив — жизнь сохранили, и я пошёл выполнять обещание.

Родные отреагировали по-разному. Мама по-человечески плакала: она хотела для меня «нормальной» карьеры, внуков поближе. Но когда увидела мою решимость и то, как изменилась жизнь, приняла мой выбор. А матушка моя, супруга, — она сразу была со мной в этом, за что ей земной поклон. Священство без семьи, без поддержки жены представить сложно.

Как и многие в 90-е, я начал постигать христианство с недоумения. Смотрел на разруху вокруг и думал: «На чём мир стоит?» Начал читать Евангелие. Помню, взял потрёпанную книжечку у бабушки. И когда дошёл до слов «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это всё приложится вам» (Мф. 6:33), — меня словно током ударило. Понял, что всё время искал не там. Постигал через книги, через отцов Церкви, но главное — через Литургию. Когда начинаешь молиться, догматы оживают.

Батюшка здесь не из окопа

Срочную службу я не проходил, но имел опыт общения с военнослужащими с детства. Я был воспитан в семье военнослужащих, все детство и юношеские годы провёл в военных городках — от Камчатки до Омска. Там впервые и увидел, как мужикам нужна вера.

Но первое именно пастырское взаимодействие случилось уже в сане, когда меня позвали причастить бойца в госпитале. Он был весь перемотанный, смотрел в потолок. Я думал, как подойти, что сказать. А он просто спросил: «Батюшка, а Бог меня простит? Я же убивал». Я ответил: «Если бы не прощал, Церковь бы не стояла». Вот с того госпиталя всё и началось. Далее — приграничье Белгорода, Харьковская область, госпитали, пункты временного размещения военнослужащих, окопы, блиндажи и прочее.

Разница в духовном служении в армии и в условиях СВО колоссальная. В гарнизоне ты чаще говоришь о духовном воспитании, о терпении — там жизнь течёт размеренно. А здесь, «на нуле», время спрессовано: человек за сутки проживает недели. Здесь священник нужен не для «ритуала», а как молчаливое присутствие Вечности, если так уместно сказать. Солдат должен видеть, что батюшка здесь не из окопа отсиживаться, а разделить с ним риск.

В окопе люди не врут ни себе, ни Богу

Особенность служения здесь — это экзистенциальная глубина покаяния. В окопе люди не врут ни себе, ни Богу. Там шелуха облетает мгновенно, и это отчётливо видно. Для меня военнослужащий 2022 года и военнослужащий 2025 — это разные люди в духовном смысле слова. Это преображение для кого‑то проходит в положительную сторону: человек становится более сосредоточенным, более сдержанным. Разница между ними колоссальная. Если раньше, в 2022 году, увидеть «попа» в зоне боевых действий было неким из ряда вон выходящим событием, то теперь — это неотъемлемое служение Русской православной церкви.

Лично у меня поездок на театр военных действий было много — и однодневные, и долгосрочные. Сейчас только закончил очередную командировку, которая проходила два с половиной месяца, а счёт командировкам уже давно не веду.

У военных священников бывает по-разному: кто-то ездит вахтовым методом — месяц там, месяц здесь; есть те, кто закреплён за конкретной частью и выезжает постоянно. Цифра не главное: можно сто раз съездить и ничего не дать людям, а можно один раз, но так, чтобы они почувствовали, что Христос рядом.

Моя «походная церковь» помещается в обычный армейский рюкзак: дароносица с запасными Дарами, антиминс, маленькое кадило, требник, крест, елей, бутылочка святой воды, шевроны, крестики и прочее. Спиртовые горелки или сухое горючее беру, если нужно создать тепло для каких-то нужд.

Крестим часто просто в речках или из фляги водой. Бывает, за день объезжаешь несколько точек. А бывает, задерживаешься с ночёвкой, если ребята не могут покинуть позиции. Спишь в блиндаже, как все: на нарах, под гул канонады. Но спать приходится мало — больше говоришь, исповедуешь почти всю ночь напролёт. Кто захочет спать, когда завтра, может, в бой?

Атеистов в окопах не бывает?

Известная фраза про «атеистов в окопах» — она, конечно, гипербола. Люди разные: есть и убеждённые неверующие, есть мусульмане, есть буддисты. Я никогда никого не тяну к таинству силком. Моё дело — быть рядом.

Часто бывает так: приходит боец и говорит: «Я атеист, но можно просто рядом посижу?» — «Конечно, сиди, родной». А через пару дней он просит крестик или задаёт вопросы. Или вот недавно среди военнослужащих оказался один мусульманин: ему было интересно, он спросил: «Могу ли послушать?» — ну и как тут отказать? Агрессивного атеизма там нет — там правда жизни слишком жестокая для позёрства.

Тайна исповеди — вещь абсолютная. Но могу сказать о главной боли, которую чаще всего озвучивают на исповеди: это тяжесть того, что пришлось взять в руки оружие против другого человека. Даже понимая правоту своего дела, душа христианина по-настоящему мучается заповедью «не убий». Вне службы бойцы порой чем-то делятся: говорят о доме, о пирожках мамы, о запахе сена, о первой любви. Они не «воины-освободители» в пафосном смысле, они обычные мужики, оторванные от дома, которые скучают по мирной жизни.

Пастырь добрый полагает жизнь за овец

К сожалению, без случаев под огнём противника никак не обходится. Господь миловал — я жив, цел, хоть и битым стеклом осыпало, и рядом прилетало. Но у нас, у военного духовенства, есть потери: есть священники, которые навечно остались в окопах. Их кровь смешалась с кровью солдат.

Это наш долг: «пастырь добрый полагает жизнь за овец» (Ин. 10:11). Мы, по мере своих сил, просто стараемся быть достойными этого звания. А страх? Страх был всегда в начале: страх за себя — это быстро проходит, страх за ребят остаётся. Отвращения к человеку там нет — только боль, когда видишь страдания.

А теплота… Есть один момент, который до сих пор вспоминаю с теплотой. В блиндаже, после причастия, ко мне подошёл огромный бородатый боец, обнял меня своими ручищами и заплакал, как ребёнок. Просто сказал: «Батюшка, я почувствовал, что мама рядом». Понимаете? Я там ни при чём — это благодать Божия коснулась его сердца через Таинство. Вот ради таких слёз и таких встреч с Богом стоит ехать.

Самый сложный вопрос, который разрывает сердце: «Батюшка, если Бог есть Любовь, почему Он допускает, чтобы гибли дети?». Вот здесь нельзя отвечать шаблонно. Я обычно говорю так: «Господь не „допускает“ в смысле „разрешает“. Он Сам здесь, на этой земле, страдает с каждым. Он был распят. Он знает боль смерти. Мы не знаем Промысла о душе каждого ребёнка, но мы твёрдо знаем, что все они уже в руках Божиих, где нет ни болезни, ни печали. А наша задача — сделать так, чтобы их смерть не была напрасной, остановить зло здесь и сейчас, чтобы другие дети жили».

Такие вопросы не имеют утешительного ответа умом — только утешение верой.

По ту сторону и эту 

Когда возвращаюсь в мирную жизнь, ощущаю разницу в восприятии реальности: там, на передовой, реальность сжата до предела — жизнь и смерть, подвиг и предательство; там люди смотрят в глаза друг другу и знают, что умрут друг за друга. А здесь… здесь суетятся из-за мелочей, ссорятся из-за ерунды, не замечают главного.

Возвращаешься и чувствуешь себя немного человеком «не от мира сего», странным и безумным для других. Но роптать — грех. Мы воюем в том числе и за то, чтобы люди здесь могли жить мирно, даже если они забывают, кому этим обязаны. Примирить человека, семью, общество, через которых прошла трещина этого конфликта, можно только любовью и временем — и правдой. Не пропагандистской, а той правдой, которая выше политики, — правдой о жертве.

Семьям погибших нельзя говорить: «Он герой, смиритесь». Это ложь. Надо плакать с ними, помочь им дожить до встречи в Вечности. Общество примиряется, когда перестаёт делить на «ваших» и «наших» здесь, в тылу, и помнит, что ребята на фронте — это все наши. Церковь здесь — главный инструмент примирения, потому что у Христа нет национальности и партийной принадлежности.

По сути, мы все священники, и Литургия у нас одна. Но «военный поп» должен быть устойчив психически. Кстати, перед длительными командировками все священнослужители проходят подготовку и психологические тесты на стрессоустойчивость. Священник должен уметь молчать, обращаться с оружием, но не для убийства, обладать другими навыками военной службы — они будут не лишними, быть готовым к аскезе, и главное — быть честным. Фальшь фронт не прощает.

От мирян военное священство ждёт прежде всего молитвы — не абстрактной «за победу», а за каждого воина поименно. Поминать в храме, дома. Второе — не создавать культа «войны». Помнить, что они там не за наградами гонятся, а хотят вернуться к своим семьям.

Также важна конкретная помощь — собирать гуманитарную помощь, но не «колбасу и носки», а то, что действительно нужно, писать письма — знаете, письма от детей и от обычных людей, написанные от руки, они греют лучше любых спальников, поддерживать раненых в госпиталях.

И, наконец, учитесь ценить мирную жизнь, не разменивая её по пустякам....